Мои ожидания от выставки полностью оправдались, но маленькое тондо с видом Эрмитажного Театра и набережной Невы в стиле рисунка Пьетро Гонзага, тревожно напомнило мне дни моей давно прошедшей юности, лета далёкого 1980 года, когда я впервые переступил порог дома Вадима Илиодоровича Данилевского и был искренне поражён увидев на стенах маленькой двухкомнатной квартиры работы Бенуа, Серова, Верейского, Рериха и бесконечное т.д.

Появился я, правда, в форме старшего лейтенанта в плащ-накидке, несколько уставшим от наведения ракет своего второго дивизиона с условно ядерными боеголовками небольшой мощности по военным объектам столицы, условно не входившей в НАТО, Финляндии. И появился я в связи с печальными событиями на геологическом факультете Университета. Погибли страшной смертью пятеро студенток по вине алкоголика — начальника гидрогеологического отряда и его собутыльника, водителя грузовика, перевозившего в кузове студенток. Предстояло обсудить вопросы организации похорон невинно убиенных и разработать план действий по привлечению к ответственности виновника жуткой гибели девочек, что представлялось весьма сложным в связи с высокой должностью матушки виновника трагедии — придурка с учёной степенью, являвшейся парторгом геологического факультета.

Вадим Илиодорович — доцент кафедры полезных ископаемых, совсем недавно познакомивший меня с этой высокой наукой во всём её многообразии, эрудит, очаровательный человек, любимец студентов вне зависимости от пола и учёной публики всех возрастов. Привёл меня на квартиру Данилевского мой, друг однокашник по университету и клубу «Атлант», Шура Осипов, потерявший в этой катастрофе свою возлюбленную и считавший полезным для дела привлечь меня к разработке стратегии и тактики борьбы за должное возмездие.

Похороны и возмездие состоялись должным образом, но после этой первой встречи в домашних условиях у меня с Вадимом Илиодоровичем установились более близкие, дружеские отношения, позволившие мне не только с любопытством рассматривать рисунки и картины на стенах, но и заглядывать в папки, оставшиеся после безвозмездной передачи тётушкой Данилевского (Головчинер Виктория Даниловна) архива и собрания рисунков, эстампов, живописных произведений и библиотеки своего мужа, знаменитого искусствоведа, блистательного коллекционера и художника, старейшего участника объединения «Мир Искусства» Степана Петровича Яремича, в Эрмитаж (только графических работ зарубежных и русских художников — 4657), Русский музей и горячие от вожделения руки уважаемых и милейших искусствоведов, в том числе почтеннейшего господина И. С. Зильберштейна (переписка с И. Е. Репиным).

Уже во время второго посещения «пещеры сокровищ» Вадима Илиодоровича, будучи допущен к папкам с рисунками, я обнаружил между «Веткой сирени» Врубеля и карандашным наброском грандиозной композиции «Вознесение Девы Марии» Якопо Робусти небольшую акварель — тондо с видом на Эрмитажный Театр и набережную Невы, со стаффажем — тремя неожиданно простодушно-примитивными, лубочными фигурками, стоящими в ряд с расставленными в сторону руками. В центре женская фигура, слева от неё фигурка в коротком голубом пальто, справа — мужская в тулупе с трубкой во рту и высокой папахе. Внизу акварели над голубыми волнами тонкого обрамления живописного поля вьётся надпись: «Дорогому другу и глубокоуважаемому директору на новоселье в Эрмитаже (18 ?) января 1922 года С. Петербург». Заметив мой интерес к акварели с композицией Гонзага, усложненной видом лежащих железных конструкций, свидетельством смрада разрухи революционных лет, и нелепыми фигурами, засмеявшийся Вадим Илиодорович заметил: «Вы не поверите, но эта роскошная акварель служила украшением крышки коробки для торта, приготовленного добросердечной Анной Карловной Бенуа по случаю въезда Сергея Николаевича Тройницкого в директорскую квартиру в Эрмитаже в январе 1922 года. С трудом можно представить, сколько же усилий стоило Анне Карловне собрать необходимые продукты для создания чего-то похожего на кондитерское изделие в условиях голодного Питера тех лет. Возможно, что снова обменяли версальскую акварель на муку и масло у Добычиной. Акварель, как вы правильно заметили, принадлежит Александру Николаевичу Бенуа, который, специально намекая о профессиональном интересе Сергея Николаевича к геральдике, и как-то очень уж смело для „тех лет“, изобразил на фасаде „фельтоновского“ дома флаг с родовым гербом Тройницкого. Но фигурки семейства Тройницкого и подпись, как утверждала тётушка, по-видимому, принадлежат руке Яремича».

Но не только герб свидетельствовал об изображении на акварели первого условно «красного» директора Эрмитажа, но и наличие у мужской фигуры характерных для Тройницкого атрибутов — большой трубки во рту и высокой папахи, которые можно увидеть у Сергея Николаевича и на фотографиях тех лет.

Позволю себе напомнить, что Великий Хранитель искусства Сергей Николаевич Тройницкий неожиданно для себя стал директором Эрмитажа в мрачном 1918 году, под звуки выстрелов от бесконечных расстрелов «бывших» в расположенной напротив Зимнего дворца Петропавловской крепости (в ямах скелеты в семь ярусов) и гудков паровозов, отвозивших в Германию произведения искусства, награбленные большевиками в квартирах убитых «саботажников» и бежавших от ужаса террора владельцев квартир, домов и дворцов (вагон только для русской мозаики, вагон для часов эпохи Первой Империи и т. д.)¹⁾. Однако тогда, в 1918 году, С. Н. Тройницкий был для террористов-догматиков вполне приемлемой фигурой, как сотрудник Эрмитажа, первым прервавшим бойкот захватившим власть бандитам, да к тому же являвшимся правнуком мятежника против царской власти (декабриста И. Д. Якушкина), опубликовавшим оду «Вольность» Радищева (1906 г.) и готовившим к изданию мемуары декабристов Трубецкого, Пущина и своего прадедушки. Так что на некоторое время большевики смирились и со старинным дворянским происхождением Сергея Николаевича (NB — отец сенатор), и с его придворной службой, и с эксплуататорской сущностью (владелец типографии «Сириус»), и близостью его персоны к Великим Князьям; а ведь перечисленные факты биографии абсолютно подходили под стандартный вердикт — расстрелять собаку, «как бывшего верного и преданного слугу царского режима».

Но вот пришло время со знатоком геральдики, фарфора и вееров разобраться, и в 1927 году Тройницкий был снят с высокой должности директора, в преддверии начала реализации программы распродаж сокровищ Эрмитажа, в том числе на аукционе в Германии (определено к продаже около 2500 картин, продано около 800 полотен)²⁾. В 1931 году Сергей Николаевич наконец получил в большевистской «Красной газетке» и высокое звание «пожалуй, самого опасного вредителя в Эрмитаже», а 18 апреля 1931 года на заседании Комиссии Эрмитажа по чистке — «очищен» по 1-й категории, что было по рассмотрению апелляции смягчено до 3-й категории, позволявшей всё же быть на этом свете и тихонько служить в Эрмитаже. Но уже 28 февраля 1935 года Сергей Николаевич арестован в ходе Операции НКВД «Бывшие люди» и незамедлительно сослан в Уфу. При этом чекисты строго проигнорировали умильную просьбу со стороны Конторы «Антиквариат», превратившего залы Эрмитажа в магазин для иностранных гостей, не высылать Тройницкого ввиду его особой ценности как буржуазного специалиста. Но, слава богу, что бывший директор Эрмитажа и основатель журнала «Старые Годы» избежал пули и ямы на пустыре, в отличие от своего единомышленника, знаменитого издателя и редактора журнала «Старые Годы», создателя «Музея Старого Петербурга» П. П. Вейнера, пристрелянного верными делу Ленина упырями 7 января 1931 года лежащим на земле, поскольку не мог великий деятель искусства, приговорённый к смерти, ходить и стоять на ногах из-за тяжелой болезни.

Но следует обратить внимание, что на акварели А. Н. Бенуа, созданной к новоселью, Сергей Николаевич изображён со своей первой супругой Варварой Александровной, урождённой Нимрот, и старшей дочерью Натальей в возрасте около 14 лет (рождена 14 марта 1908 года). Младшей дочери в январе 1922 года было только 4 годика, и Степан Петрович (автор рисунка фигур) был, по-видимому, с ней в не столь дружески близких отношениях, чтобы позволить себе изобразить её на крышке торта, не получив предварительного согласия со стороны портретируемой.

Более чем тревожная, а иногда и крайне опасная для жизни в течение многих лет обстановка в Эрмитаже и за его пределами, сказалась достаточно печально и на душевном состоянии его сотрудников. Трудно молча духом страдать, верно служа Музам и Аполлону, получая известия о расстрелах заложников (?!!), знакомых и своих близких людей просто из-за их происхождения. Так что некоторые сотрудники Эрмитажа начинали в обстановке вечного ужаса несколько чудить. Кто-то бежал из страны, кто-то начинал искать некую, пусть частичную, правоту в действиях бандитов, кто-то уже умилялся жуткому матросу (ce diable de matelot), принёсшему в Эрмитаж украденную в квартире убитого им же купца или служащего, дешевую статуэтку Фемиды, а кто-то начал искать утешение в перемене мест жительства, а иногда и в перемене жён. К последней категории со временем примкнул Сергей Николаевич Тройницкий, так что к июню 1924 года у него уже новая супруга — Марфа Андреевна (Панченко), вчерашняя жена его «доброго друга» С. П. Яремича. А к моменту ареста в 1931-м Тройницкий уже женат на дочери поэта-художника Борисова-Мусатова — Марианне Викторовне, отбывшей вместе с ним в ссылку в Уфу. К сожалению, в поздних «революционных» браках Бог не дал Сергею Николаевичу детей, возможно, это произошло из-за страха супругов за печальную судьбу возможного потомства в «приёмниках» для детей врагов народа.

1) «Экспортно-товарные фонды" — по выражению «народного комиссара торговли и промышленности» людоеда Л. Б. Красина, одного из ведущих бандитов у большевиков. Красин — организатор кровавых грабежей, в том числе Тифлисской экспроприации (готовил, помимо прочего, бомбы, от которых было убито и ранено, по данным полиции, до 90 человек) и убийца Саввы Морозова.↩

2) Как тут не вспомнить слова журналиста Ульянова по кличке Ленин (большевистский «премьер»), переданные потомкам в назидание случайно выжившим художником Ю. Анненковым: «Искусство для меня — это что-то вроде интеллектуальной слепой кишки, и когда его пропагандная роль, необходимая нам, будет сыграна, мы его — дзык-дзык! — вырежем. За ненужностью…».↩

Александр Александрович Спиридонов
18 января 2026 г.